?

Log in

No account? Create an account

milewski_igor

Transparent heretics, the enemies of peace


Previous Entry Share Next Entry
Генерал Яков Слащёв. Причины поражения белого сопротивления.
milewski_igor



Генерал-лейтенант Слащев со своим штабом: справа от него начальник штаба - генерал-майор Дубяго (друг Слащева) и начальник оперативного отдела - полковник Орлов. Слева от Слащева - его жена - ординарец Нечволодова (была дважды ранена в боях).
Крым, Севастополь, 1920г.



Слащев Яков



Нечволодова Нина Николаевна

Среди произведений кинематографа о Гражданской войне немного найдется лент, столь популярных, как фильм «Бег», снятый по одноименной пьесе Михаила Булгакова. Особенно запоминается генерал Хлудов — образ противоречивый и трагический. А между тем, мало кто догадывается, что писатель создал его, имея перед глазами вполне реальный прототип.

Еще задолго до окончания пьесы «Бег», в 1925 году, этот человек снимался в Крыму в кинофильме «Врангель» (к сожалению, так и не увидевшем свет), который ставило акционерное общество «Пролетарское кино», в роли… самого себя! А именно — Якова Александровича Слащова-Крымского, генерал-лейтенанта, командующего 3-м армейским корпусом, упорно оборонявшим последнюю цитадель белого движения на юге России и нанесшим Красной Армии ряд чувствительных поражений…

Слащёву «повезло» при жизни. У себя, в белом стане, а тем более, в красном, он удостоился сразу несколько разных званий: «Слащёв-Крымский», «Слащёв-вешатель», позже, в эмиграции «Генерал-предатель крымский».Да, о нём говорили с содроганием. Но что интересно: он подписал более сотни приговоров к повешению! Более половины из них были вовсе не его враги-противники (подпольщики-большевики, комсомольцы), а свои же белые, допустившие вандализм, мародерство, грабёж, воровство, дезертирство, трусость и прочее.
 Так, в игорном доме Симферополя (на углу Пушкинской и Екатерининской улиц) Слащёв лично арестовал трёх офицеров, ограбивших еврея-ювелира, и велел их тут же повесить. Казнил солдата даже за гуся, украденного у крестьянина. Не посчитался даже с полковничьими погонами и вздёрнул полковника, приговаривая, «Погоны позорить нельзя», которому покровительствовал сам генерал-лейтенант Врангель.

Ещё летом 1919 года перед Слащёвым трепетали, заискивали. Ведь никто иной, как именно он, отстоял Крым в конце 1919 года при первом натиске красных. Крым стал подарком генералу Врангелю от Слащёва.

Генерал Врангель лично провозгласил здравицу в честь «Слащёва-Крымского» за летнюю блестящую крымскую компанию в районе Коктебеля. Десант Слащёва в 5 тысяч штыков, тогда он оттеснил красных, вызвал панику в тылу Крымской Советской республики. Но его постоянные скандалы с «тыловыми крысами» в генеральских мундирах, открытое третирование органов местного, демократически настроенного, самоуправления в лице кадетов, эсеров, меньшевиков сильно подмочили имидж генерала. Мало радости от «генерала Яши» было лидерам местной демократии, протестовавших против террора.

А уж любителям «весёлой жизни» Слащёв спуску не давал. Чего стоит его приказы, расклеиваемые по всему Крыму, с характерной для него экзотической риторикой: «...опечатать винные склады и магазины. Буду беспощадно карать… На всей территории Крыма запрещаю повсеместно азартную карточную игру. Содержателей всех притонов покараю не штрафами, а как прямых пособников большевизма… Пока берегитесь, а не послушаетесь – не упрекайте за преждевременную смерть… Генерал Слащёв»

И с фронта генерал рассылал настенные бюллетени со своей спецификой и с той же риторикой: «…Безобразие! Посмели дать себя атаковать, не атаковали сами… Приказываю: ни шагу назад, а в атаку вперёд! Где потребует обстановка, выеду сам… Подтверждаю: из Крыма не уйду! Из двух армий противника одну разгромил, берусь за вторую Доволен молодецкой работой добровольцев и казаков… Население спокойно, но инертно. Нужна изюминка… Генерал Слащёв».

Необходимо отметить, что в самый драматический момент сражений, когда красные напирали, генерал Слащёв под Чонгарской Гатью отдал приказ своим верным юнкерам построиться в колонну, музыкантам играть марш и под ураганным артиллерийским огнём красных под развёрнутым российским знаменем пошёл на Гать в атаку.

Встреча на железнодорожной станции командующего крымским фронтом Хлудова с белым главнокомандующим (в нем сразу угадывается возглавлявший в 1920 году Русскую армию генерал-лейтенант барон П.Н. Врангель) — одна из ключевых в булгаковской драме. Помните, как в ответ на добродушные сетования высшего начальника, что, мол, Хлудов нездоров, и очень жаль, что он не послушал совета уехать лечиться за границу, тот разражается гневной тирадой: «Ах, вот как! А у кого бы, ваше превосходительство, босые ваши солдаты на Перекопе без блиндажей, без козырьков, без бетону вал удерживали? А у кого бы Чарнота в эту ночь с музыкой с Чонгара на Карпову балку пошел? Кто бы вешал? Вешал бы кто, ваше превосходительство?»
Надо сразу заметить, что в действительности такого разговора накануне краха белого Крыма в ноябре 1920 года не могло быть по определению, потому что еще 19 августа Якова Александровича специальным приказом № 3505 отставили от командования корпусом. Формальным поводом послужила неудача его войск в боях под Каховкой, после которой комкор сам написал рапорт об отставке.

Примерно с середины булгаковской пьесы, а именно со сцены в Севастополе перед погрузкой на корабль (действие второе, сон четвертый) Хлудова неотступно преследует страшное видение: повешенный по его приказу в Джанкое солдат, осмелившийся сказать слово правды о творимых им зверствах. Он беседует с призраком, как с живым, пытается объяснить ему свои поступки…
Переживал ли столь мучительные, на грани помешательства, угрызения совести его прототип Слащов? Скорее всего, да. Вот какой портрет Якова Александровича после его отставки оставил в своих воспоминаниях барон Врангель: «Генерал Слащов из-за склонности к алкоголю и наркотикам стал полностью невменяем и представлял собой ужасное зрелище. Лицо было бледным и подергивалось в нервном тике, слезы текли из глаз. Он обратился ко мне с речью, которая была красноречивым доказательством, что я имею дело с человеком с расстроенной психикой…» Медицинская комиссия нашла у Слащова острую форму неврастении, которая тоже свидетельствует о его тяжелых переживаниях. 

Постепенно противостояние между Ставкой деникинцев и непокорным генералом переросло в откровенную борьбу. Обеспокоенный генерал Деникин присылает в Севастополь к всесильному в Крыму Слащёву своего представителя полковника Нога – в помощь генералу. Вся помощь Ноги, однако, заключалась в том, что он без стеснения следил за всеми шагами Слащёва и докладывал о них в Ставку лично генералу Деникину.

Деникин сходит со сцены, точнее, его «ушла» Антанта. Генералы Врангель и Слащёв, как петухи, нахохлились друг перед другом. Не случайно. Слащёв не искал «престола». Но умный тактик, он решительно выступил под Каховкой, предложив свой план рагрома красных против плана Врангеля. В чём же была суть конфликта?

Врангель по рукам и ногам был связан Антантой, составившей ему, генералу Врангелю, протеже. Слащев считал себя обязанным не Антанте, а собственному полководческому таланту! «Генерал-Яша» русским языком говорит: поляки наступают на красных с Запада, нам надо ударить с юга им навстречу. Но Врангель получает прямые указания из Парижа: ударить всеми силами на Донбасс. Именно там до революции французам принадлежало немало шахт и заводов, а интересы сохранения и приумножения своих капиталов для них были важнее напрасно проливаемой русской крови. Врангель был далеко не дурак. Он был просто реалистом и отлично понимал: Слащёв прав! Но ссориться с Францией было нельзя. Из Франции в Крым шёл поток оружия, обмундирования. Именно Франция, а не Англия (в свое время отказавшая в убежище Николаю Второму и его семье) в случае чего, обещала приютить белых у себя.

Трения между двумя генералами начались раньше, ещё перед выборами главнокомандующего белыми войсками на юге после отставки генерала Деникина. Союзники поставили последнюю точку: « Деникин сделал совё дело – Деникин должен уйти!».

Следует торжественная церемония возвращения генерала Врангеля из Константинополя в Севастополь. Почётный караул. Прочувственные речи. Бравурные марши. Памятные, последние торжества белой России на последнем клочке белой русской земли. Семьдесят генералов собираются во дворце Командующего флотом в Севастополе на совет и в духе демократии голосуют за генерала Врангеля на пост Главнокомандующего. Лишь один генерал Слащёв сплюнул на пол и, прогрохотав в своих сапогах к выходу, убыл к себе в Джанкой. В Джанкое генерал опомнился. Шлёт Врангелю поздравление с избранием его на столь высокий пост и даже приезжает командовать парадом войск по данному случаю. Врангель на всякий случай делает реверанс и …присваивает Слащёву звание генерал-лейтенанта со своей приговоркой для узкого круга: «Популярен, скотина, среди солдат!».

Врангель, насколько было в его силах, старается выглядеть демократично. Им много было сделано, чтобы последний русский клочок земли выглядел презентабельно, в лучшем европейском духе. Нигде в белом стане хоть какой-то демократией и не пахло, только в Крыму! Даже внешний европейский цивилизованный лоск генерала Юденича поблёк перед Врангелем. Но Слащёв открыто хохочет над усилиями Врангеля «демократизировать клочок российской земли в Крыму».

Терпение Врангеля кончается. Он потребовал собрать на Слащёва компромат. На стол Главнокомандующего ложится такая характеристика на «генерала-Яшу»: «Опасен, явно сумасшедший. Способен на всё: взорвать Крым, перейти на сторону Махно и даже большевиков...».

В ноябре, когда конница красных уже вступала на окраины Севастополя, он в числе последних эвакуировался в Константинополь, отплыв на ледоколе «Илья Муромец» с остатками Финляндского полка. Большую часть его багажа занимало… полковое Георгиевское знамя, под сенью которого он начинал офицерскую службу и сражался в Первой мировой.
 
Эмигрантский быт Слащова был близок к воссозданному Булгаковым жуткому существованию Хлудова и его товарищей-горемык. Яков Александрович, по свидетельству встречавшегося с ним политического деятеля А.Н. Верцинского, тоже поселился в «маленьком грязноватом домике где-то у черта на куличках (константинопольский трущобный район Галата. — А. П.)… с маленькой кучкой людей, оставшихся с ним до конца (речь идет, в частности, о гражданской жене Слащова Нине Николаевне Нечволодовой, сопровождавшей его в Гражданскую войну под именем «юнкера Нечволодова», а затем вступившей с ним в законный брак. — А. П.)… Он еще больше побелел и осунулся. Лицо у него было усталое. Темперамент куда-то исчез…»
Душевная усталость не помешала Слащову 14 декабря 1920 года написать резкое письмо протеста председателю собрания русских общественных деятелей П.П. Юреневу по поводу вынесенной им резолюции, в которой содержался призыв ко всем эмигрантам поддержать Врангеля в его дальнейшей борьбе против Советской России.

Агенты ВЧК в Константинополе сразу проинформировали Лубянку и Кремль об остром конфликте популярного генерала с белоэмигрантской верхушкой. По указанию Председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского в Турцию был направлен особоуполномоченный ВЧК и Разведуправления Красной Армии Яков Петрович Ельский, скрывавшийся под фамилией Тененбаум. Он имел задание узнать о дальнейших намерениях Слащова и дать ему понять, что Советская власть в случае раскаяния и перехода на ее сторону простит все прегрешения, даже самые кровавые… Политический выигрыш в случае успеха этой, с точки зрения морали далеко не безупречной комбинации, был бы огромен. 

Через неделю после этого решительного шага по приказу Врангеля собрался суд генеральской чести, признавший поступок Слащова «недостойным русского человека и тем более генерала» и приговоривший Якова Александровича «к увольнению от службы без права ношения мундира». В ответ Слащов в январе 1921 года опубликовал в Константинополе книгу «Требую суда общества и гласности!». Она содержала настолько нелицеприятные оценки деятельности Врангеля в крымский период, что если экземпляр ее обнаруживали в Галлиполийском лагере, где содержались прибывшие части Русской армии, этот факт расценивался контрразведкой как измена, со всеми вытекающими для виновного последствиями…

«Я, Слащов-Крымский, зову вас, офицеры и солдаты, подчиниться Советской власти и вернуться на Родину!» 

Булгаковский Хлудов в финальной сцене (которую драматург под давлением агитпроповских цензоров неоднократно переделывал) терзается тяжкими сомнениями, не возвратиться ли ему на Родину, с тем, чтобы предстать перед советским правосудием. Серафима Корзухина, приват-доцент Голубков и генерал Чарнота в один голос отговаривают его от этой безумной, как им кажется, затеи. «Дружески говорю, брось! — разубеждает Чарнота. — Все кончено. Империю Российскую ты проиграл, а в тылу у тебя фонари!» В конце концов, оставшись в одиночестве, Хлудов пускает себе пулю в голову. Такова развязка драмы…

В жизни, однако, «фонари» (имеются в виду преступления Слащова — повешенные и расстрелянные по его приказам) оказались не таким уж неодолимым препятствием к возвращению в Советскую Россию. Когда возникала острая необходимость, большевистские вожди становились прагматиками и поступались принципами без особых колебаний...

Гласный разрыв Слащова с Белым движением и возвращение его в Советскую Россию давали возможность использовать авторитетного генерала для разложения почти 100-тысячной военной эмиграции. 

А ведь именно в ней Москва тогда видела главную угрозу большевистскому режиму. Кроме того, сам факт перехода на сторону Советской власти столь крупной фигуры из враждебного лагеря имел бы большой политический резонанс… Высказывание Слащёва тут же становится известным в Москве. Дзержинский делает шокирующий большевистский Центр ход. На заседании Политбюро он ставит на повестку дня вопрос «о приглашении бывшего генерала Слащёва (правда, уже разжалованного Врангелем в рядовые) на службу… в Красную Армию». Мнение в Политбюро разделились. Против: Зиновьев, Бухарин, Рыков и некоторые другие. За: Каменев, Сталин, Ворошилов. Воздержался – Ленин. И всё же Дзержинский настаивает на своём предложении.

В ноябре 1921 года на итальянском пароходе «Жан» Слащёв, генерал-майор Мильковский, генерал-майор Секретов, бывший начальник дивизии генерал Гравицкий, полковники Гильбих, Мезернецкий, жена Слащёва Нина Нечволодова (уже с ребёнком), её двоюродный брат, князь Трубецкой прибывают в Севостополь.

Слащёв увидел истерзанную Россию, развал которой положила ещё февральская революция. Не случайно ещё будучи в Крыму он усиленно перечитывал Библию, подаренную ему архиепископом Симферопольским и Карасубазарским. Рукой Слащева в Евангелии от Луки (гл.11, ст. 17–18) выделено: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, развалившийся сам в себе, падет…». Увы, когда плохо читают Библию, история повторяется…

Через Тененбаума генералу передали, что Советское правительство разрешает ему вернуться на Родину, где он будет амнистирован и обеспечен работой по специальности — преподавать в военно-учебном заведении.
Надо заметить, что Яков Александрович имел все основания сомневаться в искренности этого предложения. Дело в том, что накануне штурма Перекопа войсками М.В. Фрунзе в 1920 году эмиссары ЦК ВКП(б) Э.М. Склянский и И.Ф. Медынцев, от имени прославленного в Первую мировую, а теперь служившего в Красной армии генерала А.А. Брусилова, не подозревавшего о двойной игре, уже обращались к врангелевцам со схожим по сути обещанием амнистии. Многие офицеры поверили этому воззванию и остались на крымском берегу. «Они попадали в руки не мои, а свирепствовавшего  Белы Куна (венгерского интернационалиста, возглавлявшего Особый отдел Южного фронта. — А. П.)… массами их расстреливавшего, — с горечью вспоминал те страшные дни оказавшийся в нелепой, предательской роли Брусилов. — Суди меня Бог и Россия!» По подсчетам современных историков, без суда и следствия тогда было расстреляно, утоплено в Черном море не менее 12 тысяч офицеров, солдат и казаков, сложивших оружие…
И все же, после некоторых колебаний, Слащов в сопровождении Тененбаума-Ельского, последовавших за ним соратников: жены Н.Н. Нечволодовой, ее брата капитана князя Трубецкого, генерал-майора А.С. Мильковского, полковника Э.П. Гильбиха и еще одного белогвардейского офицера А.И. Баткина, брат которого служил в ВЧК, на итальянском пароходе «Жанен» 20 ноября 1921 года покинул Константинополь. Кстати, Слащов тогда не знал, что ВЦИК уже принял декрет о его амнистии, который пока сохранялся в тайне…
В Севастополе Якова Александровича уже ожидал специально прервавший отпуск Ф.Э. Дзержинский. Накануне отъезда из эмиграции покинувший ее ряды военачальник разослал в крупнейшие зарубежные газеты письмо с объяснением своего поступка.
 

«Если меня спросят, как я, защитник Крыма от красных, перешел теперь к ним, я отвечу: я защищал не Крым, а честь России… — писал он. — Я еду выполнять свой долг, считая, что все русские, военные в особенности, должны быть в настоящий момент в России».  

Сразу по прибытии на родную землю, в спецвагоне Дзержинского, Слащов написал еще и обращение к воинам врангелевской армии, где говорилось: «Правительство белых оказалось несостоятельным и не поддержанным народом… Советская власть есть единственная власть, представляющая Россию и ее народ. Я, Слащов-Крымский, зову вас, офицеры и солдаты, подчиниться Советской власти и вернуться на Родину!». Спутники генерала присоединились к его обращению, призвав соотечественников «без всяких колебаний» последовать их примеру.
Эффект отъезда Слащова в Советскую Россию, который Лубянка ныне числит в золотом фонде проведенных ею спецопераций, оказался потрясающим. По словам писателя А. Слободского, он «всколыхнул, буквально сверху донизу, всю русскую эмиграцию». За ним последовало возвращение на Родину ряда деятелей отечественной культуры, например, Алексея Толстого (1923 год). Но еще более сильным оказался военно-политический выигрыш. По оценке французской разведки, «переход  Слащова на сторону Красной Армии нанес тяжелый удар по моральному состоянию русских офицеров… Это неожиданная перемена со стороны боевого генерала… авторитет которого имел большой престиж… внесла большое смятение в дух непримиримости, который до сих пор доминировал среди офицеров и солдат белой армии».
Следом за Слащовым в Советскую Россию возвратились генералы С. Добророльский, А. Секретев, Ю. Гравицкий, И. Клочков, Е. Зеленин, большое количество офицеров. Разумеется, им было неведомо, что на Родине их еще ждет кошмарная эпоха Большого террора, когда инквизиторы с синими петлицами безжалостно напомнят им о прегрешениях перед Советской властью, как совершенных, так и придуманных…
Что касается Слащова, то ему не суждено оказалось дожить до этого испытания. С 1922 года он был преподавателем (а с 1924 года — главным руководителем) тактики в Высшей тактически-стрелковой школе командного состава РККА (ныне высшие офицерские курсы «Выстрел»), проявив себя блестящим лектором и талантливым ученым. Судя по заголовкам и содержанию его статей в периодической печати («Лозунги русского патриотизма на службе Франции», «Врангелевщина» и др.), он совершенно разочаровался в Белой идее и всей душой рвался служить вновь обретенной Родине. «Много пролито крови… Много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией, — писал Яков Александрович. — Но если в годину тяжелых испытаний снова придется вынуть меч, я клянусь, что кровью своей докажу — мои новые мысли и взгляды не игрушка, а твердое, глубокое убеждение».
Такой возможности Слащову, увы, не представилось.
 

11 января 1929 года он был убит выстрелом из револьвера в своей комнате во флигеле дома № 3 на Красноказарменной улице в московском районе Лефортово, где проживали преподаватели школы «Выстрел».

 
Задержанный на месте преступления убийца назвал свою фамилию — Коленберг, и заявил, что убийство совершено им, чтобы отомстить за смерть своего брата-рабочего, якобы казненного по распоряжению Слащова в 1920 году в Крыму. Доказать факт мести он не смог, но, тем не менее, вскоре был выпущен на свободу.
Газета «Красная звезда» на следующий день опубликовала сообщение о смерти Якова Александровича, присовокупив, что его «неожиданное убийство является совершенно бесцельным, никому не нужным и политически не оправданным актом личной мести». 15 января то же издание сообщило о кремации тела бывшего белого генерала в Донском монастыре.
Современные исследователи ставят под сомнение версию о «личной мести». Ведь именно с 1929 года в Красной Армии начинается волна массовых репрессий против бывших генералов и офицеров, которых снова стали звать «буржуазными специалистами». При этом молох тотального уничтожения, раскручиваясь сильнее год от года, обрушивался как раз на тех, кто возвратился из эмиграции, служил в лейб-гвардии, воевал за белых… Еще до 1937 года таких кадровых военных было принесено в жертву на алтарь идеологических догм около четырнадцати с половиной тысяч.
В пользу предположений о заказном убийстве генерала Слащова свидетельствует и тот факт, что следственное дело в отношении киллера — Л. Коленберга, до сих пор не рассекречено и, более того, даже вроде бы и не обнаружено в Центральном архиве ФСБ! Значит, уничтожено? Такое делалось чекистскими архивариусами только в самых крайних случаях, по особым распоряжениям высшего руководства Лубянки…  …

Вертинский у генерала Слащева. Из воспоминаний Вертинского.



Вертинский

Однажды вечером, разгримировавшись после концерта, я лег спать. Часа в три ночи меня разбудил стук. Я встал, зажег свет и открыл дверь. На пороге стояли два затянутых элегантных адъютанта с аксельбантами через плечо. Они приложили руки к козырьку.
 

— Простите за беспокойство, его превосходительство генерал Слащов просит вас пожаловать к нему в вагон откушать бокал вина.
 — Господа,— взмолился я,— три часа ночи! Я устал! Я хочу отдохнуть!
 

Возражения были напрасны. Адъютанты оказались любезны, но непреклонны.
 — Его превосходительство изъявил желание видеть вас,— настойчиво повторяли они.
 
Сопротивление было бесполезно. Я встал, оделся и вышел. У ворот нас ждала штабная машина.
 Через десять минут мы были на вокзале. В огромном пульмановском вагоне, ярко освещенном, за столом сидело десять— двенадцать человек. Грязные тарелки, бутылки и цветы...  Все уже было скомкано, смято, залито вином и разбросано по столу. Из-за стола быстро и шумно поднялась длинная, статная фигура Слащова. Огромная рука протянулась ко мне.
 
— Спасибо, что приехали. Я ваш большой поклонник. Вы поете о многом таком, что мучает нас всех. Кокаину хотите?
 

— Нет, благодарю вас.
— Лида, налей Вертинскому! Ты же в него влюблена! Справа от него встал молодой офицер в черкеске.

— Познакомьтесь,— хрипло бросил Слащов.
 

— Юнкер Ничволодов.
 
Это и была знаменитая Лида, его любовница, делившая с ним походную жизнь, участница всех сражений, дважды спасшая ему жизнь. Худая, стройная, с серыми сумасшедшими глазами, коротко остриженная, нервно курившая папиросу за папиросой.
 
Я поздоровался. Только теперь, оглядевшись вокруг, я увидел, что посредине стола стояла большая круглая табакерка с кокаином и что в руках у сидящих были маленькие гусиные перышки-зубочистки. Время от времени гости набирали в них белый порошок и нюхали, загоняя его то в одну, то в другую ноздрю. Привезшие меня адъютанты почтительно стояли в дверях.
Я внимательно взглянул на Слащова. Меня поразило его лицо. Длинная, белая, смертельно-белая маска с ярко-вишневым припухшим ртом, серо-зеленые мутные глаза, зеленовато-черные гнилые зубы.  Он был напудрен. Пот стекал по его лбу мутными молочными струйками.  Я выпил вина.

— Спойте мне, милый, эту...— Он задумался.
 — О мальчиках... «Я не знаю зачем...»
 

Его лицо стало на миг живым и грустным. 
— Вы угадали, Вертинский. Действительно, кому это было нужно? Правда, Лида?
 

  На меня глянули серые глаза.
 — Мы все помешаны на этой песне,— тихо сказала она. Я попытался отговориться.
 

— У меня нет пианиста,— робко возражал я.
— Глупости. Николай, возьми гитару. Ты же знаешь наизусть его песни. И притуши свет. Но сначала понюхаем.

Он взял большую щепотку кокаина. Я запел.
 
И никто не додумался
Просто стать на колени
И сказать этим мальчикам.
Что в бездарной стране
Даже светлые подвиги —
Это только ступени
В бесконечные пропасти
К недоступной Весне!


Высокие свечи в бутылках озарили лицо Слащова — страшную гипсовую маску с мутными глазами. Он кусал губы и чуть-чуть раскачивался. Я кончил.

— Вам не страшно? — неожиданно спросил он.
 — Чего?

— Да вот... что все эти молодые жизни... псу под хвост! Для какой-то сволочи, которая на чемоданах сидит!
 

Я молчал. Он устало повел плечами, потом налил стакан коньяку.
— Выпьем, милый Вертинский, за родину! Хотите? Спасибо за песню!

Я выпил. Он встал. Встали и гости.
 — Господа! — сказал он, глядя куда-то в окно. — Мы все знаем и чувствуем это, только не умеем сказать. А вот он умеет! — Он положил руку на мое плечо.— А ведь с вашей песней, милый, мои мальчишки шли умирать! И еще неизвестно, нужно ли это было... Он прав.
 

Гости молчали.
— Вы устали? — тихо спросил Слащов.
— Да... немного.
Он сделал знак адъютантам.
— Проводите Александра Николаевича! Адъютанты подали мне пальто.
— Не сердитесь,— улыбаясь, сказал он.— У меня так редко бывают минуты отдыха... Вы отсюда куда едете?
— В Севастополь.
— Ну, увидимся. Прощайте. Слащов подал мне руку.
Я вышел.


Источники:
http://sergio63.livejournal.com/114837.html?style=mine#cutid1
http://rovs.atropos.spb.ru/index.php?view=publication&mode=text&id=96
http://b0gus.livejournal.com/461317.html

  • 1
Вы не знаете, кто остальные люди на групповом портрете? В частности в правом углу, рядом с Нечволодовой?

Поищу. надо список слащевского штаба поднять.

  • 1